Иллюзионист

— Это он? Передо мной стоял плотный мужик в протертых джинсах, рубашке и какой-то жилетке. Поверх всего был накинут черный атласный плащ — странный набор. Мужик улыбался и стоял как-то просто, неловко, не решаясь заговорить первым. Толстые очки и джинсы впритык, почти не по размеру, открытая немного смущенная улыбка. Мне нравится он. Черт возьми, мне даже захотелось его обнять! -- Я как-то живо представил себе эту картину со стороны: как приятно это будет, какой волной тепла это отзовется. Я повернулся к Дине. Посмотрел на нее, что-то читая в линиях ее лица. Свет зала заставлял их пульсировать, от этого, казалось, можно понять больше. Я вновь посмотрел на Павла — ведь так, кажется, его зовут? — и непроизвольно улыбнулся ему. И вот я, в самом деле, подхожу к нему. И все как в медленном кино — подхожу, и на секунду сознание мое замирает, и все останавливается. Музыка звучит, но на одной ноте, свет не мерцает, а просто есть. Секунда, и я смыкаю руки на Павле, обнимаю его крепко-крепко, а он стоит увальнем. Я представляют себе со стороны как он с дурацкой улыбкой на лице стоит вытянув руки по швам, и вроде как пожимает плечами, медленно переводя взгляд с моей макушки на лицо Дины. Я вдыхаю последнее тепло и разжимаю объятия. Смотрю на Павла украдкой и почти сразу поворачиваюсь к Дине. Стою и жду чего-то, всего секунду, и вновь поворачиваюсь к Павлу. Смотрю ему в лицо, ярко и искренне улыбаюсь, хватаю его руку, начинаю ее трясти — говорить какие-то слова: — Я очень рад, очень, познакомиться, очень рад. Очень приятно, Алексей. А вы, должно быть, Павел? Очень приятно! Трясу руку и теперь уже смотрю и на него, и на Дину попеременно, смотрю и всем улыбаюсь, а они стоят и молчат. Дину вижу плохо: она в тени. Платье ее освещено ярко, а лицо в тени, не разобрать, только контур головы на фоне цветных бликов, темное пятно с неясными очертаниями. Павел улыбается мне уже смело, он почти пришёл в себя, теперь он хоть что-то понимает, теперь все приходит к понятной ему норме. Он хочет, так сильно хочет, чтобы все стало понятно и разрешилось наконец, и все сели и стали веселыми и стали говорить, и принесли пиво, и мы бы шутили, и он бы узнал, кто я такой, и его бы представили мне. А я стою, и боль наливается во мне. Руку Павла уже пора бы отпустить: она тяжелеет с каждой секундой, уже не горячая и приветливая, а влажная и такая неприличная, стыдная, неудобная. А моя рука немеет, и связки выступают на кисти. Я так и вижу, какая она белая — моя рука, какая скульптурно костяная. Я вынимаю руку, не глядя на Павла. Да, не так я думал, всё будет, не так. Думал, подойду, обниму, всем будет весело, даже мне будет радостно, ведь он мне понравился. И подойду к Дине, и скажу ей, нет, она меня спросит: — Ну как он тебе? Или: «Ты не ревнуешь?» Или, черт возьми, не знаю, но я бы ответил: — Прекрасный парень, просто прекрасный! Я рад, он мне так понравился, я не думал, что так, но он мне нравится, и я ничего не могу сказать против, только за, да, он лучше, он лучше, чем только может быть, мне нечего сказать, я рад за тебя... Помолчал бы и добавил: — В самом деле. Правда. Черт. И я верил в это. Так живо мне это прокрутили в голове. И тут я стою, и Дина в тени, и опять то чувство наваждения охватывает меня, то странное или страшное, я хотел сказать? То чувство, которое заставит меня схватить ее за руку, сжав жестоко, и увести ее, убежать с ней — куда? Прочь, в чёртовую бездну за дверьми этого поганого клуба, где всегда пыльно в вестибюле и вся радость заканчивается вместе с музыкой. И на лестнице ты понимаешь, как был чертовски один в этом грохоте. А пыль, знакомая еще со школьных времен, не дает тебе об этом забыть. Она лежит там, спокойная, нагло смотрит на тебя, выедая сердце этим запахом опустевших классов и гулких коридоров, когда ты совершенно один и не хочешь идти домой. Она стоит, продолжает стоять, и будто это длится опять часами, а волна этой черноты отступила, и больше не хочешь бежать с ней, смотришь-смотришь на нее, и все теряет всякий смысл, порыв упрощается, становится тусклым, плоским, глупым, — пусто-пусто кругом, и даже узор рук ее, пальцев, все становится таким обыденным, таким, как серое утро вторника перед нелюбимой работой, когда есть кофе, есть окно, за которым ничего, кроме пошлого двора, и боль в животе от осознания предстоящего дня... Я стою, опустив голову, — музыки уже не слышу, — тихо стало, и светлее вроде. Стою — и вот стоит передо мной Дина, простая, в платье цветастом, тоже опустив руки, но смотрит прямо, хоть и не вижу я куда. И сзади где-то далеко Павел, тенью, и не видно его вовсе, нет его почти. И мы опять одни. Стоит Дина, и какой-то сквозняк немного шевелит подол ее платья. И я подхожу к ней медленно: мне три шага до нее. Я подхожу, и сердце мое стучит все сильнее, только движения мои спокойны. А она стоит, стоит, не меняя позы, — смотрит ли она на меня? Я поднимаю глаза. Она смотрит на меня, она смотрит? Скажите мне! Она смотрит?